Человеческая память носит избирательный характер. Это медицинский постулат, констатация  факта. Детская память шести-семилетнего ребенка цепка, избирательна и объемна. Как  губка она впитывает в себя новые слова и выражения, сортирует, раскладывает по полочкам, выстраивает в очередь, прикрепляя номерки или ставя циферку на ладошку памяти, как в совсем недавние времена. Особенно это относится, к так называемой, ненормативной лексике. Время и место применения этого накопленного  словесного  материала чаще всего происходит  интуитивно, спонтанно. Иногда  очень быстро, как бы без очереди, только получил свой номерок на ладошке, занял место и вдруг команда - на выход. Но  часто эта очередь в памяти затягивается на долгие десятилетия и, услышанное в шести семилетнем  возрасте, вырывается из глубин уже взрослого человека.

Наше малочисленное детское братство на далекой Аркагале получало  эту ненормативную лексику в избыточном объеме и владело ею виртуозно для своего возраста. На улице, у копра  шахты, где заканчивался наш санный спуск с сопки и стояли под погрузкой  машины, в теплых бараках, уголь был рядом, где мы отогревались, сушили свою детскую одежонку и всегда получали кружку горячего чая, кусочек рафинада и ржаной сухарь из рук одиноких колымских  трутяг, мы слышали такое количество этой лексики, что она , оставаясь, неосмысленной, становилась обыденной  в употреблении и необходимой при  общении. Только ее применение дозировалось местом нахождения - дома с родителями, на улице с пацанами или в бараках у работяг.

В тот год весна на Аркагале была ранней. После трагических событий марта и тяжелой болезни детский  организм  пошел на поправку, тепло и долгожданное солнце стали целительным бальзамом для шестилетнего пацана. Утром, выйдя  на улицу и бросив быстрый взгляд на копер шахты, я поворачивал голову на солнце, на дальние сопки, которые из сплошного белого полотнища становились похожими  на серо-белое покрывало с огромными темными дырками или заплатами. Переводя глаза ниже ,на ближайший склон  за метеоплощадкой ,я видел наших лаек Байкала и Найду, которые обнюхивали желтовато-зеленоватые мшистые прогалины и усердно работали своими розоватыми языками.

Детский интерес непосредственен и требует немедленного решения. На мои призывы лайки реагировали только веселым вилянием своих хвостов. Меня заинтересовала такая увлеченность собак, и через несколько минут я был рядом. Весь рыжеватый склон был покрыт ярко красными бусинками, как на одежде женщин в стойбище якута Захара. Это была осенняя брусника, которая не успела пожухнуть и, закрытая  метровым и более покрывалом снега зимой, радостно встречала новую весну и солнце. На попытку взять ее пальцами, она моментально отреагировала  выбросом фонтанчика своей крови, ярко-красного сока.

    Найда и Байкал укоризненно  посмотрели на меня, помотали головой, лизнули в лицо, как бы приглашая, - делай как мы. Опустившись на колени, я уже через мгновение уловил запах немного прелого, потерявшего свою остроту, после зимней спячки, колымского лета. Рукой я приподнял веточку, на которой было пять-шесть ягод, языком отправил их в рот, покатал  эти чудесные ягодки по небу и медленно раздавил. Кисловатый осенний вкус брусничных горошин за зиму стал  горьковато-сладким, напоминающим вкус небольшого глотка чифира с кусочком рафинада. В соревновании с лайками у меня было огромное преимущество, две руки, которыми я орудовал очень умело, выбирая только те веточки, на которых были самые крупные и спелые бруснички.

Удел лаек - давить ягодки лапами и языком слизывать их сок, но это их вполне устраивало. Насытившись, мы с собаками побежали к метеостанции. Мамка возвращалась с записями снятых наблюдений и, увидев мою мордочку, закричал: ”У тебя пошла кровь”? Я подошел к бочке с талой водой и смыл все мамкины ужасы. Она посмотрела на меня, на лаек, потрепала  всех по голове и сказала: ”Молодцы”. Ближе к вечеру, возвращаясь домой от шахтоуправления, заметил на том самом месте, где был утром был я четыре фигуры. В двух из них легко было узнать Найду и Байкала, а вот две остальные были загадочны и не понятны.

Подойдя ближе,  я узнал в этих фигурках мамку и тетю Лизу. В валенках, телогрейках, стеганных ватных штанах, в этой, почти повседневной зимней одежде, на коленях, они были похожи на маленьких медвежат ,которые проснулись немного раньше времени, покинули свою теплую берлогу и теперь тычутся носами в землю. Без головных уборов мамка и тетя Лиза под неусыпном оком профессионалов, Найды и Байкала, питались весенними дарами колымской тайги. Как оказалось чуть позже, наши женщины были просто, нет, совсем не просто, для того непростого времени, беременны и будущее потомство требовало витаминов. Оно их получило. В ноябре и декабре 1945г. у тети Лизы родился Пашка, а мамка родила брата Виктора.

Весна брала свое. На Колыме, особенно в ее континентальной части, на раскачку времени нет. Надо успеть ,не за три календарных месяца весны, а за дней двадцать-двадцать пять растопить все снежные нагромождения, может быть не все, но на процентов семьдесят. Надо прогреть землю, дать ей тепловой толчок, тепловой импульс, чтобы она выбросила из своего поверхностного слоя  всю зимнюю стужу суровой колымской зимы и уже к концу мая ,началу июня , где-то чуть позже разродилась белыми шапочками багульника, темно-синими ирисами, малиновыми султанами кипрея. Надо согреть людей, дать им распрямиться, скинуть с себя телогрейки, ватные штаны, платки, шапки и одеться, особенно женщинам 30-45 годов прошлого  столетия, в…однообразные платья из хаки и военного серого сукна. И солнце в апреле, начале мая на Аркагале  старалось вовсю. Уже к Первомаю весь поселок оделся в униформу.

Слово ленд-лизинг в те годы на Колыме, в обиходе, почти не употреблялось. Американские подарки - это понятно и всегда вкусно. Отец очень неожиданно пришел домой к обеду, был возбужден, многословен. Слова ”женские тряпки”, ”,бельишко”, ”детские пеленки” постоянно срывались с его уст во время обеда и как приговор звучало: ”Прислали бы лучше тушенки и табак”.Возбуждение от отца передалось мамке и тете Лизе, они осаждали отца вопросами, глаза горели и вот долгожданное -пошли. Расстояние по сопке до шахтоуправления, несмотря на размашистый отцовский шаг, женщины преодолели первыми. На первом этаже, где был клуб, уже стояло несколько женщин.

”Пронюхали!”беззлобно проворчал отец.”Ладно, партеец ”пробасила прокуренным голосом ,как ее звали в поселке –“эсерка” Нюрка. ”Показывай американские панталоны. Что, там бабы снимают перед мужиками?”и довольная собой ,добавила - “Приоденемся, каторжанки!”. В небольшом фойе клуба стояло несколько сдвинутых столов, на них горой лежало все очень яркое, разноцветное с такими оттенками и переливами, что только многоцветная гамма летнего убранства колымских сопок и долин, могла с этим сравниться. Первая реакция женщин - полная тишина. Они осторожно, ощупью, пальчиками поднимали  каждую вещь, с некоторым недоумением  смотрели на нее, поворачивали в руках и робко прикладывали к себе. Но это длилось всего минут пять, ну от силы шесть.

Тишина превращалась во все нарастающий гул и визг, да именно визг, как будто это были не мамки и тети, а молодые девчонки, увидевшие своего кумира и готовые порвать его на части. На пол полетели серые жакеты, юбки и платья из сукна и хаки, самодельные сатиновые бюстгальтеры и нижние панталоны. О том, что здесь находятся несколько пацанов, дверь фойе открыта и мужики могут войти в любой момент, было забыто.Женщинами овладел настоящий психоз. На голое тело они в спешке надевали первое попавшее под руку платье, с негодованием сбрасывали его, если оно было мало и хватались за следующее.

Только “эсерка” сохраняла ,как мне казалось, спокойствие, хотя нервно теребила в руках  жакет удивительной расцветки. Ее грубоватый голос прервал ,потихоньку затихающий визг, возгласом:”Ленка, неси из кабинета Ивана, большое зеркало, не х…, ему там смотреться”. И мать, тоже острая на язык, не дававшая спуску никому, поспешно накинула на себя  попавшую под руки одежду и пошла выполнять приказ. Только сейчас к женщинам пришло отрезвление, они стали поспешно накидывать на себя кое что из одежды, но не из своей повседневной, колымской, а из той, что ворохом лежала на столах, и поглядывать на дверь. Мы, пацаны, были выставлены на улицу, но тех десяти, двадцати минут, которые мы провели в фойе, нам хватило для обсуждений на целую неделю, пока более важные события не потрясли поселок.

К шахтоуправлению, подтягивалась, вернее, бойко спешила, остальная часть женского населения поселка. У копра шахты, где стояли машины под загрузку углем, шофера обсуждали женский переполох в поселке. Мат и изысканные выражения заполнили все пространство. ”Сегодня брачная ночь будет бурной, шоферюги ”басил главный на погрузке, Николай, ловко орудуя одной рукой, сворачивая цигарку.”А.американские трусы и бюстгальтеры - шелковые?” интересовался с серьезным видом  довольно молодой узбек, Надир. "Пощупаешь!”, ”Да нельзя им щупать!” весело гоготала шоферская братия, то и дело, поглядывая на выходные двери шахткома и задерживая погрузку.

Каково же было разочарование всех, когда распахнулась дверь и первой вышла “эсерка” в том же повседневном одеянии, за ней вторая, третья. Все как было вчера, сегодня и все годы войны. Только лица женщин были другими, таинственными. Они бережно прижимали к себе свертки и узелки, обернув их в атрибут своей одежды или в газету, видимо распотрошив шахткомувскую подшивку. Вздох разочарования был глубоким. Машины заводили, не спеша прогревали моторы, но что то удерживало шоферскую братию на месте. Это как на футболе, твоя любимая команда проигрывает, ты идешь к выходу и все оглядываешься с надеждой, сейчас наши забьют. Бывало и забивали.

Так случилось и в этот весенний день, ближе к вечеру. Из дверей шахткома вышел отец, как всегда в галифе, строгом сером кителе “под  Сталина”, сапогах, а за ним вышли, нет, выплыли, мамка и тетя Лиза. Да нет, это не они, это те красотки из американских фильмов, которые редко, но крутили в клубе. Длинные шелковые платья, не яркой, но очень красивой расцветки, ближе к темно фиолетовому, но с разными отливами, замысловатые шляпки на голове, ярко накрашенные губы на бледноватых лицах, откуда взяли помаду, и только на ногах полная дисгармония - резиновые боты. Но это  не помешало им, немного  больше, чем требуется, постоять на верхней ступеньке крыльца, невзначай  повернуться  вокруг своей оси и медленно спуститься вниз. Шоферская братия ответила им аплодисментами и сочными колымскими выражениями. Отец оглянулся, досадливо махнул рукой и зашагал по сопке к метеостанции.

  Дорогие женщины далекой Колымы 30-50 годов, комсомолки и бывшие заключенные, “эсерки”, ”троцкистки”,”c правым с левым уклоном”,вольнонаемные и успевшие сбежать в этот далекий край из центральной России, в предчувствии большой беды, посаженные по статье “семь восемь, тридцать два” - хищение соцсобственности, а это мог быть кочан капусты, и оставленные затем там, с емким, определяющим словом - спецпоселенки, колонизированные лагерники. Вы, все, в этих нечеловеческих условиях, оставались просто - ЖЕНЩИНАМИ. Спасибо Вам.

    День Победы Аркагала встретила ярким сиянием звезды на копре шахты, план по углю был, летним теплом, немного суровыми мужчинами, преобразившимися женщинами и детьми. Говорили, что наш поселок, был одним  из очень немногих, кто получил эти американские подарки. Праздничный концерт в клубе стал демонстрацией всего богатства женской и детской одежды далекой Америки. На фоне строгих галифе, кителей и сапог мужской части поселка, дети и женщине были прекрасны. Основными исполнителями на концерте были жители поселка. Мамка в красивом платье, туфлях, откуда она их взяла, прическе, читала что-то из декадентства 20-х годов,…..арена, брошенная перчатка, тигр и д.д. Увлекалась она  этим в молодые годы, в Москве. Вышел и я на сцену, одетый в бой-скаутский костюмчик, который мне совершенно не нравился. До сих пор помню стихотворение, которое читал в День Победы. Вот заключительные строки:

”...но от моря и до моря, поднялись большевики,
но от моря и до моря, встали русские полки
и сказал народу Сталин, в смертный бой, за мной друзья,
от фашистов люди стали, защищать свои края.”

Аплодисменты были. Мамка с папкой сидели в первом ряду. Вдруг из зала раздался знакомый голос. “Ветродуйчик”выдай нам бараковское, колымское. Мать сразу поняла, о чем просили и постаралась стащить меня со сцены. В бараке, у дяди Паши, когда настроение у работяг было хорошим, чифир возбуждал , я по их просьбе и с молчаливого согласия  моего опекуна демонстрировал свое глубокое знание ненормативной лексики, складывая из этих слов целые предложения. Наверно они были емкими и понятными по сути, взрослому контингенту, только не мне. Но я получал огромное удовольствие, когда видел их довольные лица, получал аплодисменты и презентовался  единственным колымским лакомством-куском рафинада. Но чтобы в клубе, при отце и матери, в костюмчике американского бой-скаута, при таком количестве красивых и нарядных женщин???.Я отступил в глубь сцены, чтобы мамка не дотянулась и замешкался. Все решил властный голос “эсерки”, который в ультимативной форме требовал "продолжения концерта”. Я глубоко вздохнул, подошел ближе к краю сцены, но чуть в сторонке от мамки и выдал….

В своем “монологе”, как мне кажется сейчас, я  выразил всю детскую горечь утраты дяди Паши, обиды на родителей за этот, очень красивый, но не мой, а чей-то костюмчик, и радость за нашу Победу. Прошло более шестидесяти пяти лет с того времени и сейчас, очень редко, в минуты вбрасывания в организм адреналина, из глубины души, на каком-то уровне подсознания, возникают и самопроизвольно выскакивают те фразы. Если при этом присутствует супруга, она коротко замечает, тебя воспитала улица.

    Боже, как она права.